Есть у такой работы и своя история. В дореволюционной России функции, во многом близкие современным социальным координаторам, выполняли сестры милосердия. Их служение включало не только медицинский уход, но и повседневную заботу о людях: больных, ссыльных, заключенных, обездоленных, оступившихся, оказавшихся за чертой бедности.
Здесь мы намеренно не обращаемся к работе сестер милосердия в военное время, а фокусируемся на их повседневной работе — на том, как она была устроена, с какими трудностями сопряжена, и из чего на самом деле складывалась помощь людям в обычной жизни.
Как и когда в Российской империи появились сестры милосердия
«Должность не многосложна, но важна для страждущих и требует хорошего рассудка и много терпения, и человеколюбия, и кроткого обхождения с больными». Из инструкции для сердобольных вдов
Предшественницами сестер милосердия в России считаются сердобольные вдовы, появившиеся в начале XIX века по инициативе императрицы Марии Федоровны – вдовы императора Павла I.
«Желая дать вдовам по мере их сил «занятие полезное и благотворительное…», Мария Федоровна решила привлекать их к присмотру за больными в больницах для бедных.
В 1804 году ее идея была воплощена в Москве, а в 1813-м – в Санкт-Петербурге. Вдовы следили за порядком и чистотой в палатах, раздавали больным пищу и лекарства, обучались необходимым медицинским приемам.
Социальный фон
С середины XIX века в России растет актуальность «женского вопроса», широкое распространение приобретают идеи эмансипации. На женщин уже не смотрят исключительно как на матерей и хозяек. Современная женщина должна получить образование, приобрести профессию, суметь себя обеспечить. Под влиянием этих идей женщины становятся социально активными. Вместе с этим, страна вступает в период рассвета благотворительности. И женщины, конечно же, не остаются в стороне.
Первая община сестер милосердия
Сказанное выше можно в полной мере отнести к принцессе Терезии Ольденбургской. Супруга известного благотворителя и мецената, принца Ольденбургского, она деятельно поддерживала мужа в делах благотворительности и в этом нашла свое истинное призвание.
В начале 1840-х годов принцесса совершила поездку в Варшаву, где посетила детскую больницу. При больнице работала община сестер милосердия. Принцессе идея пришлась по душе, и она решила перенести этот опыт в российскую столицу.
9 марта 1844 года во дворце принца Ольденбургского на Дворцовой набережной состоялось первое заседание комитета, учредившего новое благотворительное заведение. В его создании, кроме супругов Ольденбургских, принимали участие дочери Николая I, великие княгини Мария и Александра.
Целью общины сестер милосердия, согласно уставу, было «попечение о бедных больных, утешение скорбящих, приведение на путь истинный лиц, предававшихся порокам, воспитание бесприютных детей и исправление детей с дурными наклонностями».
Для нужд общины сняли отдельный дом, где расположились шесть отделений: отделение сестер милосердия, женская больница, пансион, приют, исправительная школа и отделение для кающихся женщин. Позже здесь же разместилась и богадельня для неизлечимых. В 1873 году община получила название – Свято-Троицкой, по названию расположенной на территории церкви.
Инициатива оказалась востребованной, и вскоре подобные общины стали появляться в разных городах.
Российское общество Красного Креста
В мае 1867 года Российская империя официально присоединилась к первой Женевской конвенции, и император Александр II утвердил устав Общества попечения о раненых и больных воинах, ставшего позднее Российским обществом Красного Креста. Одним из основных направлений его деятельности было создание общин сестер милосердия. Они действовали наряду с частными и епархиальными. К началу Русско-турецкой войны в 1877 году в Российской империи насчитывалось около двух десятков общин: от крупных в Санкт-Петербурге и Москве до скромных сестричеств на окраинах.
Кто, как и почему становился сестрами милосердия
Нередко при словах «сестра милосердия» возникает образ, мало связанный с реальностью: некий ангел, спустившийся на землю и посвятивший себя помощи другим. Между тем, чтобы стать сестрой милосердия, нужно было соответствовать вполне земным критериям и пройти четко определенный путь подготовки.
Возраст, здоровье, семейное положение. В основном в общины принимались девушки и вдовы 18–40 лет. Служение требовало физической силы и психической выдержки, поэтому кандидатки должны были обладать хорошим здоровьем. Замужние женщины стать штатными сестрами не могли, но во время войны, с согласия мужа, могли окончить курсы и трудиться в качестве сестер милосердия военного времени.
Образование и вероисповедание. При зачислении в общины Красного Креста преимущество отдавалось «наиболее развитым в умственном и нравственном отношениях». В частные общины, например московскую «Утоли мои печали», принимали в основном москвичек, окончивших хотя бы городскую начальную школу. В большинство общин принимались женщины всех христианских конфессий.
Необходимые документы. Кандидатки должны были предоставить документы: метрическое свидетельство, вид на жительство, при наличии – свидетельство об окончании учебного заведения. Некоторые общины требовали удостоверение о благонадежности от полиции, свидетельство о привитии оспы, рекомендации с прежнего места работы.
Кандидатки, отвечавшие этим условиям, зачислялись в разряд испытуемых.
Подготовка будущих сестер
Обучение. Испытание будущих сестер продолжалось не менее года и включало практическую и теоретическую подготовку к уходу за больными и ранеными под руководством главного врача общины и сестры-настоятельницы. Практические занятия проходили в больницах, амбулаториях, аптеках.
Экзамены. По окончании курса подготовки проводились экзамены. Выдержавшие все испытания и признанные по своим знаниям, нравственным качествам и состоянию здоровья достойными, давали обещание посвятить себя служению страждущим и утверждались в звании сестер милосердия с выдачей свидетельства установленной формы.
Не сдавшие экзамены – отчислялись. Согласно отчетам разных общин, доля выбывших за профнепригодностью могла составлять до 60%.
Внешний вид. Узнать сестру милосердия всегда можно было по внешнему виду. Сестры общин Красного Креста носили шерстяное или холщовое платье коричневого или черного цвета, белый передник, белую косынку. На передник нашивался знак красного креста, а при исполнении обязанностей сестры надевали еще и нарукавную повязку с крестом.
Права и обязанности
Принимая звание, сестры милосердия обязывались подчиняться всем распоряжениям настоятельницы и главного врача, строго исполнять инструкции и правила, неуклонно служить «выбранной ими трудной задаче ухода за больными, выполняя свое дело с любовью и кротостью, и не брезгуя неразрывно связанной с этим черной работой».
Община имела право командировать сестер в лечебные заведения, частные дома, в другие общины.
Сестры милосердия могли в любое время по желанию покинуть общину, заранее уведомив об этом. В этом случае они получали свидетельство о службе и имели право снова вернуться в общину.
Материальное обеспечение
Служение сестер милосердия в основном было безвозмездным. Плата за их работу поступала непосредственно в общину. Община полностью их содержала, обеспечивая помещением, пищей, одеждой, бесплатным лечением и ежемесячными суммами на мелкие расходы. И конечно, жизнь сестры милосердия была более чем скромной. Распространенное мнение о том, что «добро должно делаться бесплатно», было популярно и тогда.
Сестра военного времени М.И. Девиз вспоминала разговор двух сестер:
– Когда мне отдыхать, чулки штопать надо, – смеялась сестра, – у нас ведь всего-навсего дают три пары чулок, две рубашки, два платья, одно ситцевое, другое шерстное.
– Ну, а еще три рубля в месяц-то забыли? – ядовито прибавила другая сестра… и засмеявшись прибавила: – А из них купи зонтик на лето, а то удар хватит, теплый платок на зиму, а то голову простудите, перчатки, прибавь белья, так как двумя рубашками не обойдешься.
– Ну вот, слава Богу, хоть на сапоги дают, а то бы босиком ходили».
Не было и речи о том, что сестры могли накопить что-то на «черный день». Поэтому в случае потери трудоспособности они оказывались в критическом положении. А факторов, способствующих этому, было немало: труд был тяжел физически, постоянное напряжение сказывалось на нервной системе, условия «общежития» не способствовали полноценному отдыху, риск заразиться или получить ранение был абсолютно реален. В таких условиях сестры нередко теряли здоровье в первые несколько лет служения.
Оказавшись на улице без средств к существованию, они вели длительные переписки с Обществом Красного Креста о выплате пособий, помещении в больницу или богадельню. У кого-то получалось, а кто-то не выдерживал.
«Пример сестры С, которая несла свое служение в инфекционном отделении военного госпиталя. Проработав совсем недолго, она заразилась и вынуждена была вернуться в свою общину на лечение. Когда же оказалось, что болезнь неизлечима, община отказалась далее держать у себя нетрудоспособную сестру. Совершенно одинокая, больная, не имея прав на пенсию или какие-то другие выплаты, она могла обратиться за помощью только к своим подругам по госпиталю. Те не имели возможности оказать ей существенную помощь и лишь собрали ей что смогли на дорогу и отправили к знакомой акушерке. Через несколько дней стало известно, что несчастная девушка, очевидно не найдя этой знакомой, подавленная сознанием своей полной беспомощности, утопилась в реке».
Пенсия. Не являлся гарантией беззаботной старости и большой стаж работы. Государственная пенсия назначалась сестрам, прослужившим в общинах Красного Креста 25 лет. Потерявшим здоровье и неизлечимо больным ее могли назначить и раньше, если они проработали не менее 15 лет. Потерявшие на службе здоровье и наиболее заслуженные сестры принимались в убежища для сестер милосердия Красного Креста. Но таких убежищ и мест в них крайне не хватало. Пожилые сестры были для Красного Креста обузой. «Потому и пенсии выплачивались такие, что на них невозможно было существовать и условия проживания в богадельне оставляли желать лучшего», – вспоминала сестра милосердия Татьяна Михайловна Миркович.
Она же сформулировала основное противоречие, с которым неизбежно сталкивались сестры. Желающие посвятить себя уходу за больными должны были «независимо от своего внутреннего склада и духовных запросов, поступить в Общину и подчиниться общинскому режиму…, стесняющему ее личную жизнь и сокращающему круг… умственных и эстетических наслаждений». Так возникал парадокс: с одной стороны, общины сестер – это светские учреждения, с другой – в них действуют почти монастырские порядки, а тяжелый труд – не оплачивается.
Мотивация
И здесь, конечно, возникает вопрос мотивации. Если в военное время она более-менее понятна – патриотический порыв, желание быть полезными Отечеству, стремление следовать за любимыми людьми, то какова же была мотивация поступления в общины сестер в мирное время?
Педагог и публицист 19 века Христина Даниловна Алчевская, служившая сестрой милосердия в Харьковском госпитале во время Русско-турецкой войны, оставила об этом любопытные наблюдения.
«Дело сестер милосердия у нас есть новое дело, поэтому тип сестры милосердия, общий тип еще не создался. Тем не менее вы все-таки можете вывести некоторую характеристику, всматриваясь и наблюдая».
Таких типов Христина Даниловны вывела пять.
«Прежде всего бросается в глаза большинство — это беззаботные, веселые, здоровые молодые девушки, идущие на эту трудную работу, как на праздник. Их веселый смех заглушает подавленные стоны раненых, их лица напоминают раут, вместо больницы».
«Другой тип — сестер-педантов. Они слышали, учились и занимались столько же, сколько и веселые сестры, но вообразили себя чуть ли не хирургами…. Они работают добросовестно, но вместе с тем воображают, что только им одним доступна эта работа, и на обыкновенных смертных смотрят с самоуверенностью и высокомерием невежества».
«Третий разряд — «наемницы», распознать их весьма легко. — «Да, — говорила мне как-то одна из них, в высшей степени добродушная девушка, — если бы мои родные не разорились, никогда бы я не дошла до этого унижения».
«Четвертый тип — это «искательницы приключений» всевозможных сословий… «Когда нас пошлют за Дунай!» – повторяют они, как попугаи, хором, куря папиросы и ровно ничего не делая…. Это сестры, положительно компрометирующие святое дело…, и так и кажется, что красный крест попал на их платье по ошибке».
«Пятый… Это те святые, те праведники, которыми держался грешный город, это те люди, божественный огонь которых действует электрически на толпу, и не будь их, быть может, все эти полуграмотные «хирурги» — все эти развеселые барышни искали бы женихов, играли бы в нигилизм и не работали бы тут, слепо повинуясь какой-то непонятной силе, которая проникла в их кровь, как зараза, тронула их грубые нервы и отозвалась в их индифферентных душах».
Она вспоминает сестру Г.
«Такова моя Г. Вот ее повесть: жених — доктор, пошел на войну. Пошла бы за ним и она, да родные стали уговаривать… Осталась, а сердце ноет, и не по одном женихе, а по всем этим несчастным, искалеченным, раненым. Идет на помощь им. Опять уговоры, слезы, мольбы…
— Не выдержите! — говорят ей. — Вы изнежены, вы нервны!
«Выдержу!» – думает она, чувствуя в душе своей так много огня, так много нравственной силы, как никто из этих равнодушных, тугонервных людей.
И вот она работает, — работает с жаром, с увлечением, как никто. Пример ее увлекает и заражает других, и только опытный взгляд в силах заметить какую-то ненатуральную лихорадочность во всех ее действиях. Она не в силах относиться индифферентно к окружающим явлениям — она трепещет за исход каждой операции, она плачет, видя слезы, она страдает чужими страданиями. Зато и любят же ее все эти «нуждающиеся и обремененные», зато и умеет же она утешить и успокоить их!
Однажды ночью больной чувствует, что исходит кровью. Зовет. Никто не слышит — все крепко заснули. Днем было много, очень много дела, все утомились и спят беспробудно. Больной начинает кричать неистово — и боль, и страх, и злоба — все слышится в этом крике. Наконец, все просыпаются, все вскакивают, все бегут и видят что же: больной мечется и кричит на своей койке, но еще более пронзительный и раздирающий душу крик слышен в комнате сестры милосердия. Входят и видят страшный припадок истерики — нервы слишком были натянуты и ждали только случая. К утру ее отвезли домой, а через неделю я опять уже видела ее бодрою и энергичною на той же работе, только в движениях было заметно еще более нервности, а взгляд горел еще лихорадочнее!»
Выяснить процентное соотношение этих типов, конечно же, невозможно. Но, учитывая, насколько большое распространение получил институт сестер милосердия, можно предположить, что работающих по призванию было не мало. Это понимали и подопечные.
Сестра милосердия М.И. Девиз вспоминала:
«Надо заметить, что в натуре русского мужичка много чувства благодарности, и как в начале, так и за все полтора года моей деятельности сестры милосердия я видела, как чутки больные; они сразу разбираются, с кем имеют дело. Раз полюбили сестру, значит она искренно относилась к ним; если же они заметят, что сестра не исполняет своих обязанностей, они говорят: «Не то эта сестра — это так». Мне часто приходилось слышать, как больные говаривали про сестер: «Наше солнце вошло, наш ангел хранитель» и т.п. ласковыми эпитетами называли любимиц. Как они выживают нелюбимых сестер, я тоже наблюдала; извести могут быть разными сарказмами, очень метко заметить ее недостатки».
Деятельность сестер милосердия в мирное время
В период военных действий и эпидемий сестры трудились там, где они были больше всего нужны – на линии фронта и в очагах заражения. Их деятельность в мирное была направлена на оказание помощи больным в амбулаториях, больницах, военных лазаретах, аптеках, частных домах. Кроме того, общины занимались поддержкой детей, организацией образовательных учреждений, работали в тюрьмах и в приютах для детей арестованных, посещали дома умалишенных, оказывали медицинскую помощь в лепрозориях или при производствах.
Три сестры
Феоктиста Никандровна Слепченко
«Пишите, моя дорогая, я здесь только теми днями и живу, когда получаю письма. Я скучаю по России, по живым людям. Не забывайте меня в моем захолустье».
На рубеже XIX-XX веков проказа – приговор. Она неизлечима, она превращает своих жертв в медленно разлагающие зловонные трупы, ставит их в невозможные условия жизни. Прокаженных отделяют от здоровых и остаток дней своих они проводят в страшном сознании, что только смерть может освободить их от мук.
Колонии для прокаженных в Якутии по свидетельству их собственного начальства, представляли «один ужас» — грязные и сырые помещения, лохмотьями висит пакля, окна с выбитыми стеклами… А где-то и того хуже. Колонии Вилюйска и Средне-Колымска расположены в дымных, холодных и темных юртах с окнами, в которых вместо стекол – льдины, так как стекла лопаются от ужасающего мороза.
Насильственно помещаемые в лепрозории прокаженные совершенно не заботятся об удобствах жизни. Они едят пищу, приготовленную из гниющих продуктов; одеваются в грязные, никогда не моющиеся лохмотья; обуваются в одни обертки; живут в пьянстве и разврате.
На вопрос: неужели нельзя жить иначе? – отвечают: «Не стоит, все одна честь и один конец нам — могила». Прокаженные – уже не живые. В Якутской области на вопрос: сколько домов на этом озере? — отвечают: «Один дом, в котором живут живые люди, и один, в котором живет человек в тяжкой болезни».
Здесь, сначала в вилюйской колонии, а потом в лепрозории Средне-Колымска 8 лет прослужила сестра милосердия Феоктиста Никандровна Слепченко.
Сам путь к месту службы – уже испытание. Тысячи верст по тундре, горным хребтам, безлюдным пространствам, где на сотни верст не встретишь жилища. Летом путь превращается в сплошное болото, зимой – температура опускается до -50, а бывает, и ниже. Месяцы дороги, с редкой возможностью умыться или переодеться. И одна еда – сухари да чай.
Жалованье сестры первоначально составляло 15 рублей, затем 25 рублей в месяц. Квартиры ей не предоставляли, за крохотный угол в юрте просили 7–10 рублей. Дороговизна ужасная: белый хлеб – 25 копеек за фунт, сахар — 90 копеек, свечи — 1 рубль 20 копеек. В отличие от казенных служащих сестра не получала ни квартирного содержания, ни хлебного пайка.
Колония находилась в восьми верстах от города, и ежедневно сестре приходилось проходить этот путь туда и обратно по сильному холоду.
«О, какой ужасный морозище, просто душа трепещет от страха на холоде!»
Вскоре не стало и угла в юрте – хозяева узнали, что работает она с прокаженными. Целую неделю Слепченко искала квартиру, однако везде слышала один ответ: «Комнат нет и не будет».
Она поселилась прямо в колонии, среди прокаженных. С этого времени она почти не видела живых людей.
«Ужасное одиночество меня мучает больше всего, я уже его испытала в Вилюйской колонии, по неделям не видала никого, кроме фельдшера и прокаженных».
В городе ее боялись как зачумленной. «Просто обидно за людей, они думают, что я с железными нервами».
Основную тяжесть службы составляла повседневная работа в бараках: перевязки, уход за больными, налаживание быта, создание условий для жизни там, где царила смерть.
«Ухаживаешь, ухаживаешь за прокаженными, — жаловалась она, — чуть душу не сложишь, а безрезультатно… Думаешь, он выздоровеет, а он умирает, и ничего не поделаешь».
Несмотря на скудное жалованье, сестра помогала больным своими силами: раздавала «лишние» теплые вещи, приносила сахар, мыло, пряники детям, среди которых были и совершенно здоровые.
Понимая, что собственных средств недостаточно, Слепченко писала друзьям и знакомым.
«Дорогая, милая Е.М., будьте до конца великодушны, если можно, то вышлите две карманных Келлеровских аптечки и для прокаженных что-нибудь из теплых вещей, для якутов, хоть теплые шарфы или валенки, или фуфайки, для якутов полушалок хотя бумажных, или для их детишек что-нибудь, что можете — здесь ужасные холода зимой, а у них такая скудная одежонка, что просто жаль смотреть на этих страдальцев. Если бы Вы прислали хотя бумажной байки, я бы им пошила сама кофточки, у меня машинка есть. О, Боже, какой бы им праздник Вы устроили этими гостинцами, ведь они ничего, кроме двух смен белья, не имеют, которая производится два раза в месяц и ничего не видят кроме ржаной пресной лепешки и черного кирпичного чаю».
На эти обращения стали откликаться. Из России приходили деньги, вещи, ткань. Из присланного материала Слепченко шила одежду на своей швейной машинке, сначала для детей, затем для взрослых.
Прокаженные относились к ней тепло. Она хлопотала за них перед врачами, добивалась улучшений, старалась устроить перевязочную, хотя бы в юрте, так как до ее приезда систематических перевязок не проводилось. Эти небольшие изменения несколько облегчали повседневную жизнь колонии.
Феоктиста Никандровна проработала в колонии 8 лет и вернулась в Петроград в 1916 году. В заметке, напечатанной в газете «Огонек» незадолго после ее возвращения, она вспоминала своих подопечных: «И эти прокаженные живут, пока могут — работают, рожают детей и интересуются всем, что происходит на белом свете».
Евгения Карловна Майер
В 1893–1994 годах в журнале «Русская мысль» были опубликованы путевые заметки Антона Павловича Чехова «Остров Сахалин». После обнародования ужасающих подробностей жизни сахалинцев колониями заинтересовались министерство юстиции, главное тюремное управление и самая широкая общественность.
Среди тех, на кого записки произвели неизгладимое впечатление, была и Евгений Карловна Майер. Прочитав книгу, молодая девушка поняла, где хочет быть и чем заниматься.
«Ей все казалось, что с проклятого острова поднимается отчаянный вопль, с призывом – «идите к нам, спасите нас».
Не противясь захватившему ее порыву, она прошла курсы сестер милосердия и в 1899 году оказалась на Сахалине в должности директора приюта для 68 детей каторжан.
«Она быстро сумела привести дела приюта в порядок, после чего передала его другим. Летом 1900 года в качестве фельдшерицы она сопровождала партию каторжан в лес». Евгения Карловна жила в лесной хижине, перед которой в котле варила себе обед и грела воду для стирки.
«При виде этой молодой образованной женщины, приехавшей по доброй воле для облегчения их страданий, в сердце даже самого испорченного человека шевельнулось хорошее чувство к существу, принявшему на себя такой добровольный подвиг. За те два месяца, которые провела г-жа Мейер в лесу, ей не пришлось ни на кого жаловаться». Арестанты запретили произносить в присутствии сестры непристойные слова, носили ей картошку, фрукты, цветы.
Евгения Карловна оказывала помощь больным, давала слова ободрения и советы остальным, вечерами читала и думала, как облегчить жизнь этим людям. Если это можно было назвать жизнью. Выйдя из заключения, они не имели ни крова, ни пищи, ни работы, ни смысла жить. Особенно беспокоило ее положение женщин.
На время Евгения Карловна покинула остров, исполняя обязанности главы военной санчасти и сестры милосердия в Маньчжурии. Но 17 сентября 1901 года вернулась на Сахалин, привезя с собой «2000 рублей, 3000 книг и большие запасы белья и одежды», а, главное, разрешение от министра юстиции на «безотлагательное учреждение» дома трудолюбия.
Благодаря личным средствам, пожертвованиям, средствам Общества попечения о семьях ссыльнокаторжных и общины сестер милосердия, энергии и организаторским способностям Евгении Карловны через шесть недель Дом трудолюбия начал свою работу под ее руководством.
Окружающие пророчили ей быть ограбленной и убитой каторжниками, не верили в успех предприятия, в идею добровольного и честного труда тех, кто годами работал принудительно. Но делай что должно, и будь что будет.
При Доме трудолюбия были организованы ремесленные мастерские, в которых работали мужчины и женщины: портняжная, сапожная, переплетная, столярная, токарная, слесарная. Женщины занимались ткачеством и шитьем, плели корзины и вязали метлы. В течение двух лет работой ежедневно обеспечивались от 50 до 150 человек, получавших 38–50 копеек в день, что существенно превышало государственные пособия. Честно заработанные средства, свободный труд в человеческий условиях, делали жизнь на краю света осмысленной и возможной.
При Доме трудолюбия действовали столовая, вечерняя школа, библиотека. По вечерам и в праздничные дни устраивались чтения, концерты.
«Моим правилом было никогда не прибегать к услугам полицейских для поддержания порядка среди моих гостей – доверие, которое развилось между нами, было достаточной гарантией необходимой дисциплины в свободной атмосфере взаимного общения».
Чтобы весь механизм работал бесперебойно, Дом необходимо было обеспечить заказами, а готовую продукцию сбыть. Евгения Карловна отправилась на материк. «Сбыт сделанных продуктов сначала был очень затруднителен… Она видела, что ее предприятие должно неминуемо погибнуть». Чтобы спасти его, она обращается к генерал-губернатору за казенными подрядами на белье и обувь. Заказы были получены, и Дом трудолюбия продолжил работу. Позже предприятие получило и крупные денежные пожертвования от частных лиц.
Годы напряженной работы в тяжелых условиях не могли не сказаться на здоровье. Евгения Карловна тяжело заболела, слегла, не могла ни читать, ни писать и с трудом ходила. Врачи настаивали на переезде в другой климат и уменьшении нагрузок. Подготовив себе замену, обеспечив финансовую сторону предприятия, в 1903 году Евгения Карловна покинула Сахалин.
«Я была и отцом, и матерью моему Дому и всем его обитателям».
На Сахалин она больше не вернется – начнется Русско-японская война, а в 1906 году каторга будет упразднена.
Евгения Карловна продолжала заниматься социальной и миссионерской деятельностью в различных регионах России и за ее пределами. В 1927-м, в возрасте 62 лет, она была арестована и провела несколько лет в заключении и ссылках, где снова заботилась о других, хлопотала о судьбах сокамерников, организовывала помощь нуждающимся. В 1935 году, по ходатайству международных организаций и родственников, она была освобождена и выслана за границу.
Чехов лично с Евгенией Карловной знаком не был, но о ней знал, и даже помог опубликовать ее отчет. Об этом несколько строк в письме Ольги Леонардовны Книппер-Чеховой от 3 декабря 1902 года:
«Потом приходила барышня из Петербурга, хотела тебя видеть. Принесла отчет сестры Мейер, которая работает на Сахалине… Эта Мейер, верно, удивительный человек. У нее только совершенно нет помощников, и она бы хотела познакомить публику с этим отчетом. Я думаю отправить его к Эфросу, не поместит ли он хоть выдержки, тем более он уже восторженно писал об этой Мейер».
Николай Ефимович Эфрос, театральный критик, журналист и редактор действительно за месяц до этого написал о Евгении Карловне такие слова: «Обыкновенная средняя женщина, без каких-нибудь исполинских сил, …унесла туда свое любящее сердце, свою потребность снять с обреченных хоть часть бремени».
Мария Михайловна Дондукова-Корсакова
Княжна Мария Михайловна Дондукова-Корсакова (1827–1909) происходила из одной из самых знатных и состоятельных семей Российской империи.
Детство и юность она провела в постоянных болезнях. В молодом возрасте состояние ухудшилось настолько, что родители повезли ее лечиться за границу. Заграничные курорты и врачи не помогли: в какой-то момент у нее частично отказали ноги и правая рука, боли усилились, и врачи считали ее положение безнадежным.
По возвращении в Петербург парализовало правую сторону тела. Княжне исполнилось 22 года. Казалось, она умирает, но однажды, после причастия и молебна в Казанском соборе перед иконой Богоматери, она почувствовала, что болезнь отступила. Чудесное выздоровление привело к судьбоносному решению: она никогда не выйдет замуж и посвятит свою жизнь заботе о ближних.
Княжна стала посещать больницы, ночлежки, приюты и тюрьмы. Она выслушивала жалобы заключенных, расспрашивала о семьях, приносила подарки, просила о сокращении сроков, находила поручителей.
Часто бывала она в «страшной» Калинкинской больнице Петербурга, где лечились от венерических болезней. При больнице существовал приют для раскаявшихся женщин, которые стремились исправиться и изменить свою жизнь. В приюте княжна организовывала чтения религиозно-нравственной литературы, приглашала священника беседовать с женщинами, пыталась организовать обучение шитью и вышиванию.
В 1861 году Мария Михайловна решила создать общину сестер милосердия в родовой деревне Буриги Порховского уезда Псковской губернии. На учреждение Общины сельских сестер милосердия под названием Марии Магдалины она пожертвовала 40 тысяч рублей серебром.
По замыслу княжны, община должна была стать «всем для всех». В просторном новом доме были устроены больница, аптека, школа и библиотека. Княжна отказалась от управления общиной и поручила ведение всех дел комитету. Сама же жила на равных с другими сестрами.
Сестры ухаживали за больными, обучали крестьян и их детей грамоте и арифметике. При общине работала воскресная школа для взрослых и библиотека. Сестры вели просветительскую работу. Открылись ясли для крестьянских детей и пансион для пожилых. Община постепенно стала известна в нескольких волостях и просуществовала до революции.
Во время Русско-турецкой войны 1877–1878 годов Мария Михайловна работала сестрой милосердия в действующей армии.
Вернувшись в Петербург, Мария Михайловна поселилась у своей сестры. Ее состояние было роздано, на вопросы о нем она отвечала: «Мешало и пугало». По городу она обычно ходила пешком, а в свою общину в Буригах ездила только третьим классом. В бытовых вопросах княжна была по-детски наивна — не умела отличить полфунта от фунта, не знала стоимости самых обычных вещей. Деньги она никогда не считала — для нее они имели смысл лишь как средство помочь нуждающимся.
С начала 1880-х годов основные заботы Марии Михайловны связаны с заключенными и ссыльными. «Дорогие мои заключенные», – так называла она их. Практически не существовало тюрьмы или крепости в России, куда бы она не могла проникнуть. Даже Петропавловская и Шлиссельбургская крепости, считавшиеся недоступными, открыли перед ней свои двери. Болезни, возраст, тяжелые дороги, весенние разливы и зимняя стужа не останавливали ее: по ее выражению, она «забывала свое метрическое свидетельство», то есть не считалась с возрастом и шла туда, где была нужна.
Чтобы чаще посещать Шлиссельбург, княжна сняла комнату рядом с крепостью и посещала самых разных заключенных — уголовных преступников, убийц, безвестных бродяг и проституток. Заходила в одиночные камеры, разговаривала с преступниками, выслушивала брань и насмешки.
Почему? Верила в то, что люди добры по природе, а жестоки – по неведению. Даже когда, выйдя на свободу, ее подопечные вымогали у нее деньги и возвращались на прежний путь, она не жалела о своих усилиях:
«Бедный мой Александр, он опять не выдержал. Как мне его жаль, надо за него особенно горячо молиться».
Окружающие нередко считали ее помощь наивной и несвоевременной, но сами заключенные любили и уважали ее. Они присылали ей маленькие знаки благодарности: деревянные шкатулки, костяные кресты, гербарии, цветы, ягоды и овощи. Один из таких эпизодов описала Вера Фигнер: «В огороде Фроленко росла вишня, которая долгие годы не приносила плодов. В 1904 году на дереве появилось 16 вишен. Три из них предназначались Марии Михайловне, и она взяла для себя лишь половину одной вишни, чтобы хватило всем — этот маленький жест стал символом ее заботы и справедливости».
Мария Михайловна активно занималась организацией церковной жизни в тюрьмах, заботилась о наличии квалифицированных священников для заключенных, предлагала епископам создавать попечительства для больных узников и больницы при тюрьмах или санатории при монастырях для освободившихся с тяжелыми хроническими болезнями. Она ходатайствовала о назначении разумных сроков заключения: напоминала, что максимальный срок каторжных работ по закону — 20 лет, а многие шлиссельбуржцы сидели дольше. Благодаря ее усилиям, накануне манифеста 17 октября 1905 года была объявлена амнистия всем старожилам Шлиссельбургской тюрьмы.
Особое внимание Мария Михайловна уделяла больным заключенным, считая их «несчастными из несчастных». Она фиксировала случаи плохого ухода: больных помещали на две сдвинутые кровати вместе с родственниками, часто без лекарств и ухода. Более того, после выписки они оставались без приюта и не могли быть приняты ни в одно лечебное учреждение, что часто приводило к гибели.
В последние годы жизни Мария Михайловна тяжело болела, но не оставляла работу. Последние прошения о помиловании и сокращении срока она диктовала за четыре дня до смерти.
Мария Михайловна умерла 15 сентября 1909 года на 82-м году жизни, окруженная родственниками и близкими друзьями. По ее желанию тело было перевезено в село Бурики и похоронено на территории церкви при основанной ей общине.
Нельзя не порадоваться тому, насколько изменились и улучшились условия труда современных специалистов по сравнению с их предшественниками: Трудовой кодекс, медицинское обслуживание, коммуникации, возможность соблюдать баланс между работой и жизнью – важные достижения нашего времени. Тем не менее сама суть работы социального координатора не изменилась. Работа эта по-прежнему «важна для страждущих и требует хорошего рассудка и много терпения и человеколюбия».
Медиапроект «Предшественники современных НКО-Профи» выпущен Агентством социальной информации при поддержке Благотворительного фонда Владимира Потанина по проекту «НКО-профи». Автор статей — Елена Носова / АСИ.
Медиапроект включает восемь обзорных статей о людях и профессиях дореволюционной благотворительности: казначеи, фандрайзеры, руководители обществ, проектные менеджеры, продюсеры социальных инициатив, сёстры милосердия и те, кто писал о социальных проблемах. Это не архивные справки, а живые портреты — как тогда считали деньги, собирали средства, выстраивали помощь и рассказывали о ней. А как это происходит теперь, читайте по ссылке.
Список источников
- Грачева Ю.Е. «Позвольте мне быть полезным!» Василий Назарович Каразин на государственной службе и в общественной жизни России первой трети XIX в. – М.: 2012
- Постернак А.В., Козловцева Е.Н., Ефимушкина Е.В. и др. Общины сестер милосердия Российской империи в 1844–1917 годах: энциклопедический справочник – М.: 2019.
- Махаев С.К. Подвижницы милосердия: о подвиге русских сестер-милосердия – М.: 2003: https://rusneb.ru/catalog/000199_000009_009550284/?ysclid=mr2341yret633860795
- Из дневника сестры милосердия М.И. Девиз (Охотиной) – Исторический вестник: ежемесячный историко-литературный журнал – СПб: 1909 – Т. 115 №3.
- «Огонек» –1916, № 20
- У прокаженных. Вестник Российского общества Красного креста 1909, № 4
- Алчевская Х.Д. Передуманное и пережитое. Дневники, письма, воспоминания – М.: 1912: https://rusneb.ru/catalog/000199_000009_003787739/?ysclid=mr238dr8em918553242
- Миркович Т.М. Российское общество Красного креста и общины сестер милосердия: заметка запасной сестры милосердия Красного креста об одной из наиболее важных причин, вредно влияющих на постановку вопроса об уходе за больными и ранеными в России – СПб: 1910: https://rusneb.ru/catalog/000199_000009_003770220/?ysclid=mr25bobq1577678353
- Слепцов С.С., Слепцова С.С., Андреев М.Н. Проказа в Колымском округе Якутии (исторический обзор) – Вестник Томского государственного университета – 2022, №429: https://cyberleninka.ru/article/n/prokaza-v-kolymskom-okruge-yakutii-istoricheskiy-obzor/viewer
- Пахомова Л.А. Становление и развитие общин сестер милосердия в России в конце XIX – начале XX века – Теологический вестник Смоленской православной духовной семинарии – 2020: https://cyberleninka.ru/article/n/stanovlenie-i-razvitie-obschin-sester-miloserdiya-v-rossii-v-kontse-xix-v-nachale-xx-veka/viewer
- Княжна Дондукова-Корсакова — друг падших женщин и террористок – Милосердие.ru, 22.07.2009: https://www.miloserdie.ru/article/knyazhna-dondukova-korsakova-drug-padshih-zhenshhin-i-terroristok/
- Свинцова Ю. Сестры милосердия – Лицей, 17.01.2014: https://gazeta-licey.ru/blogs/juliasvintsova/6460-syostry-miloserdiya
