Превратить идею в структурированный проект, привлечь ресурсы, выстроить процессы, оценить результат – очевидно, такой специалист должен обладать набором личных и профессиональных качеств, которого с лихвой хватило бы на целую команду.
«Такие люди вообще бывают?» — спросите вы. Бывают. И были.
Нам свойственно романтизировать прошлое. И общественные деятели ушедшей эпохи часто представляются нам вдохновленными энтузиастами, которыми двигал лишь внутренний порыв, а результаты достигались исключительно с божьей помощью. Но при внимательном взгляде становится ясно: это и были настоящие проектные менеджеры. А их инициативы вполне можно представить в виде хорошо знакомого нам сегодня «проекта» с целями и задачами, рисками и социальным эффектом. Таких примеров история российской благотворительности оставила немало. В этой статье – лишь некоторые из них.
Проект «Повышение качества и эффективности образования слепых детей»
Цель: создать слепым детям условия для получения образования и трудовых навыков, позволяющих им полноценно интегрироваться в общество.
Целевая аудитория: слепые дети, их семьи, специалисты системы образования.
Проблематика и социальная значимость. Содержание людей с физическими ограничениями, в том числе, слепых, в богоугодных заведениях способствовало лишь их биологическому выживанию. Тогда как для их полноценного физического и интеллектуального развития и вовлечения в общественную жизнь необходимо образование, профессиональная подготовка и возможности для трудоустройства.
Мысль о государственной организации общественного призрения слепых была высказана государственным и общественным деятелем К.К. Гротом еще в 1840-х годах. Особо актуально этот вопрос встал в 1880 году, после Русско-турецкой войны. На ослепших в результате ранений обратила внимание императрица Мария Александровна, и в Санкт-Петербурге было открыто Попечительство о слепых ее имени. А в 1881 году, благодаря стараниям Грота, там же появилась и первая школа для слепых детей.
В Москве открытием такой школы занялось благотворительное Попечительное общество, созданное в 1874 году по инициативе обер-пастора московской евангелическо-лютеранской церкви Генриха Генриховича фон Дикгофа.
Ход реализации и мероприятия
На призыв Дикгофа в числе прочих с большим сочувствием откликнулась молодая учительница Анна Александровна Адлер. Она сделала пожертвование деньгами, вещами и материалами. И приняла приглашение войти в состав распорядительного комитета.
За плечами у нее уже был опыт педагогической и общественной деятельности. Выпускница казанской Мариинской женской гимназии и педагогических курсов, она участвовала в благотворительных организациях в годы Русско-турецкой войны, помогала голодающим, открыла народную библиотеку-читальню в Стерлитамакском уезде. С энтузиазмом, присущим ее молодости и натуре, принялась она за организацию нового дела.
Открытие училища
Училище для слепых детей было открыто в 1882 году на первом этаже дома, принадлежащего известной благотворительнице Вере Ивановне Фирсановой. Дом находился на пересечении Фирсановского (ныне Электрический) и Малого Тишинского переулков. Помещение было рассчитано на содержание 20 детей.
В училище было два отделения: младшее – школьное, соответствующее программе двух классов начальной школы для зрячих детей, и старшее – ремесленное. Воспитанники занимались изготовлением щеток, плетением корзин, сидений для стульев, соломенных половиков, мелким плетением из цветной бумаги, вязанием чулок, одеял, шарфов. Изделия реализовывались через магазин, открытый при училище.
Организация учебного процесса
Анна Александровна не остановилась на решении организационных вопросов и стала лично вникать и в учебный процесс. На основании своих наблюдений она определяла трудности, с которыми сталкивались слепые дети при изучении школьной программы.
Она поняла, что главное в обучении таких детей – дать им точное понятие о том, что они изучают. Если ребенок не получил ясного представления об изучаемом предмете, не воспринял его осязанием, слухом, обонянием, вкусом, он не сможет его в точности распознать. И второе, делать упор на то, что пригодится им в жизни.
Так, при изучении родного языка она рекомендовала развивать навыки краткого, ясного и последовательного изложения мыслей. На занятиях по арифметике – уделять внимание задачам, которые имели бы практическое применение. На уроках геометрии – упражняться в измерении различных форм и тел. Явления природы изучать на моделях и наглядных пособия. А закреплять пройденный материал – в ремесленном отделении, где теоретические знания можно проверить на практике. Так, постепенно она создавала свою методику обучения.
Брайль или не Брайль
В России обучение слепых осуществлялось по книгам, напечатанным рельефно-линейным шрифтом. Шрифт представлял собой крупные буквы и был затруднителен для восприятия: рука при чтении должна была совершать много дополнительных движений. В Европе в это время уже получил распространение рельефно-точечный шрифт, разработанный Луи Брайлем.
В российскую программу обучения шрифт Брайля был включен в 1881 году. Но книги были рукописными или их приходилось заказывались в берлинской типографии, что обходилось очень дорого. Учебных пособий катастрофически не хватало.
В 1884 году Анну Адлер командируют за границу для изучения опыта работы в лучших учебных заведениях для слепых детей. Она посещает Вену, Берлин, Дрезден, знакомится с новейшими разработками и методами обучения: рельефными картами и рисунками для изучения естествознания, арифметическими ящиками, машинками для письма по Брайлю.
Вернувшись в Россию и понимая, что без доступных книг школьное образование развиваться не может, Анна Александровна решает самостоятельно заняться печатанием книг по системе Брайля.
Брайль!
В 1884 году она на свои средства выписывает из Германии типографский станок-пресс, шрифт, наборные ящики, кассы и другие принадлежности. Но как подступиться к этому неизвестному и сложному процессу? Не умеешь – спроси того, кто умеет. Анна Александровна отправляется в Санкт-Петербург к видному общественному деятелю и члену совета Петербургского общества слепых Александру Ильичу Скребицкому. Он знакомит ее с приемами тиснения и дает нужные рекомендации.
К июлю 1885 года Анна Александровна получает все необходимые разрешения и в своем имении в селе Троицком Подольского уезда устраивает типографию. Собирается и команда. В работе над книгой ей помогают родственницы, подруга и мама.
О том, насколько непросто это было, свидетельствуют многочисленные письма, которыми она обменивается со Скребицким.
18 марта 1883 года:
«…Работу с картой я начала, но только совершенно забыла, надо ли делать сетку и градусы или это не нужно? Покорнейше прошу уведомить меня об этом…А также не прислать ли мне вам карту, сделанную начерно, чтобы Вы могли проверить, все ли в точности исполнено и не надо ли что изменить…»
24 марта 1883 года:
«Сегодня отослала к вам мою черновую карты…Не надо ли на беловой карте ставить у каждого горда первоначальную букву его имени? Если бы это можно было изобразить, то дети бы легче узнавали города…Если реки надо сделать шире, то я боюсь, что карта будет казаться неверной…»
14 мая 1885года:
«…С цензурой дело гораздо сложней, чем я думала. Сперва я собрала различные статьи из разных хрестоматий и других сочинений и решила представить в цензуру список статей и книг, откуда они заимствованы, но это оказалось не так, потребовали, чтобы я все статьи переписала или вырезала из книг и составила бы вроде рукописи, которую они в цензуре и просмотрят. Так как переписывать я не могу скоро, а вырезывать статьи из различных книг обойдется дорого, т.к. испорчу много книг, то я выбрала статьи из одной хрестоматии, которую и изрезала и с помощью наклейки составила тетрадь…Я всё надеюсь, что разрешат мне без цензуры, а если всегда такая возня, то работа будет идти медленно…».
20 июня 1885 года:
«Машину я сама собрала с помощью дворника и все пока понимаю, что и как надо делать. В таможне вещи держали 4 недели. Я никогда не ожидала подобных мытарств, что приходится переносить…».
16 октября 1885 года:
«…Я работаю каждый день с одной помощницей, которая уже очень хорошо освоилась с делом, через день приходят еще две, которые помогают набирать или разбирать, смотря по надобности. Работаю с 10 до четырех, а потом еще я одна весь вечер. Мама тоже помогает корректировать. При такой усиленной помощи удается отпечатать в день одну страницу в 120 экземплярах и набрать часть другой страницы, не более».
В конце 1885 года работа над книгой была окончена. «Сборник статей для детского чтения, изданный и посвященный слепым детям Анною Адлер» насчитывал 67 страниц. В него входили 5 стихотворений Н. А. Некрасова, 15 небольших рассказов для чтения, рассказ «Царь работник», «Механик-самоучка» о Кулибине, «Александр II – царь освободитель» и биография Брайля, переведенная самой Адлер с немецкого языка.
Так, Анна Александровна Адлер стала первым издателем книги для слепых детей шрифтом рельефного шеститочия Брайля, положив начало этому делу в России.
5 марта 1886 года ей доставили отношение следующего содержания:
«Милостивая государыня Анна Александровна! Ее Величество Государыня Императрица…изволила Высочайше повелеть мне благодарить Вас за поднесение оной (книги) и препроводить к Вам сто рублей… на покрытие части расходов по ее изданию книги. Секретарь Ее Величества Ф. Оом».
По указанию императрицы экземпляр книги был направлен в Петербургское попечительство для включения в программу обучения слепых детей.
Новость о том, что в России напечатана шрифтом Брайля первая книга, вышла далеко за ее пределы. В 1886 году в немецком журнале «Искусство книгопечатания» №14 появилась статья, посвященная Анне Александровне, авторства типографа Теодора Гебеля. Называлась она «Героиня книгопечатного дела». Титул, кажется, вполне заслуженный.
В 1887 году Анна Александровна напечатала вторую книгу «Сборник статей для слепых детей среднего возраста». В нее вошли рассказы о Ломоносове, химике-самоучке Власове, слепом настройщике клавишных инструментов и фортепьянном мастере Клоде Монтале и других.
Организация и развитие библиотек для слепых
В 1891 году состоялся первый выпуск учащихся Петербургской школы для слепых детей. В следующем году первая группа окончила Московскую школу. Незрячие юноши и девушки вступали в самостоятельную жизнь. У брайлевской книги появились взрослые читатели. А значит, нужна библиотека. Анна Адлер взялась ее организовать.
Поддержал ее в этом профессор Московского университета И.В. Цветаев, работавший хранителем в Румянцевском музее. Он предложил ей открыть небольшое библиотечное отделение прямо при музее.
В 1895 году в читальном зале музея был организован стол для слепых и отведен шкаф для рельефных книг, коллекция которых быстро увеличивалась благодаря жертвователям.
Результаты и дальнейшее развитие
В январе 1896-го на II Съезде русских деятелей по техническому и профессиональному образованию Анна Александровна выступила с докладом, в котором подвела итоги деятельности последних лет на поприще обучения слепых детей.
Она отметила, что начало положено: в России открыто 26 образовательных учреждений, в которых обучались 600 детей, опробованы технологии печати шрифтом Брайля, заложены основы для развития библиотечного обслуживания слепых. Но всё это требует развития. Ведь 600 обучающихся – это 3% всех нуждающихся.
И она продолжает работу. В 1898 году, благодаря ее стараниям в зале №56 Политехнического музе была открыта «Коллекция по воспитанию и обучению слепых» с библиотекой учебных пособий для учителей.
К сожалению, Анне Александровне, как и многим общественным деятелям того времени, выпала незавидная участь увидеть крушение своих начинаний. Революционные потрясения, Первая мировая и Гражданская война нанесли серьезный урон делу помощи слепым людям. Всё предстояло налаживать заново.
В феврале 1923 года незрячий юрист Борис Петрович Мавромати организовал в Москве инициативную группу по созданию Всероссийского общества слепых. В организации ее работы принимала участие и Анна Александровна. Из-за отсутствия помещения для работы она предоставила группе свою квартиру на Остоженке. Несмотря на возраст и пошатнувшееся здоровье, она помогала в разработке первого устава Общества. 8 сентября 1923 года устав был зарегистрирован. В начале 1924 года она принимала участие в подготовке к изданию журнала «Жизнь слепых».
6 апреля 1925 года в Москве состоялся учредительный съезд Всероссийского общества слепых. Но среди присутствующих Анны Александровны не было. Всё-таки успев запустить свой последний проект, она умерла в июле 1924 года на 68-м году жизни. 44 из них она отдала служению незрячим людям.
До конца жизни Анна Александровна Адлер продолжала настаивать на том, во что сама верила безоговорочно.
«Книга для слепых имеет в жизни не меньшее, если не большее значение, чем для зрячих. Иногда книга может быть для слепого единственным источником, из которого он может почерпнуть сведения об окружающем его мире и найти облегчение в своей безотрадной жизни». Из доклада Анны Адлер на II Съезде деятелей по техническому и профессиональному образованию на тему «Способы распространения образования между слепыми».
Наш следующий герой решал схожую задачу в области образования и социализации, но его проект был посвящен глухонемым детям.
Проект «Организация учебно-ремесленного заведения для глухонемых детей»
Цель: предоставить глухонемым детям доступные возможности для получения образования и трудовых навыков, позволяющих им стать полноценными членами общества.
Целевая аудитория: глухонемые дети и их семьи, специалисты системы образования.
Проблематика и социальная значимость. «Печально положение глухонемого! Не слыша человеческой речи, не имея возможности высказать своих мыслей и желаний, он очень часто в собственной семье представляет лишнее бремя. Редко кто относится к нему с сочувствием, редко, кто заговорит с ним. Да и как говорить? Не у всякого найдется и желание, и умение, и даже время, чтобы приноровиться к умственному складу глухонемого, понять, что он желает высказать, и со своей стороны передать ему. И растет несчастный, как какой-то отверженец, не имея понятия ни о Боге, ни о нравственности, ни о праве. Мудрено ли, что он и подозрителен, и зол, и способен на всякий дурной поступок? Поэтому велика заслуга таких светлых личностей, которые задались целью – просветить глухонемого, вложить в него понятие о Боге, нравственности, долге и дать ему средства к общению с людьми».
В начале XIX века глухих детей уже не считали слабоумными и необучаемыми, как когда-то. Для них существовали хотя и не безупречные, но работающие методы обучения. В Европе действовали учебные заведения, где их учили языку жестов и давали общее и профессиональное образование. В России на начало XIX века не было ни одной школы для глухих детей.
На проблему обратила внимание вдова императора Павла I Мария Федоровна. Гуляя в Павловском парке, она поздоровалась с идущим ей навстречу мальчиком. Он не ответил. Императрица удивилась. Оказалось, что мальчик был глухонемым. Эта встреча так поразила вдовствующую императрицу, что она заинтересовалась тем, как проблемы глухих детей решаются в других странах. Из Польши выписали сурдопедагога Винцент-Ансельма Зыгмунта. Он и организовал в 1806 году в Петербурге первое российское училище для детей, «лишенных слуха и глагола». Долгое время оно было единственным на всю огромную империю.
Реализация и мероприятия
Но сначала небольшая предыстория…
В Петербургском училище для глухих детей с 1811-го по 1813 годы обучался сын основавшегося в России немецкого коммерсанта Карла Ивановича Арнольда. Мальчика звали Эдуард, а на русский манер – Иван. Слуха он лишился в трехлетнем возрасте в результате неудачного падения. Сотрясение мозга и повреждение слухового нерва: здоровый ребенок перестал слышать.
Карл Арнольд перевез семью в Санкт-Петербург, чтобы отдать сына в училище. А с 1816 года мальчик учился в Берлине. Выяснилось, что у него есть способности к рисованию, и в 1822 году он поступил в академию художеств в Дрездене, которую окончил с серебряной медалью и дипломом художника.
Вернувшись в 1825 году в Россию, он получил место художника при Императорском Эрмитаже, а позднее – должность топографа в департаменте государственных имуществ, где служил до 1854 года. В общем, несмотря на глухоту, жизнь Ивана Карловича Арнольда сложилась благополучно. Не давало покоя ему только одно. Мечта молодости.
Начало проекта
Он еще в молодые годы загорелся идеей посвятить себя делу воспитания и образования своих «несчастных собратий». Ведь у тех, кто не попал в училище, шансов на полноценную жизнь практически нет. Но к тому моменту на всю огромную империю таких училищ было только два – в Петербурге и в Варшаве. И 49-летний Иван Карлович Арнольд решает открыть третье.
Сложно запустить проект с нуля. Особенно в одиночку. Особенно, если ничем таким вы раньше не занимались. И Иван Карлович отправляется за границу, чтобы перенять передовой опыт профессионалов сферы. Он объезжает специализированные школы и пансионы в Берлине, Штутгарте, Гейдельберге, Лейпциге, осваивает методы обучения и адаптирует их к русскому языку.
Вернувшись в Россию, устраивается гувернером к глухонемому сыну чиновника министерства. Занятия идут успешно, и Иван Карлович окончательно утверждается в своем решении.
Открытие пансиона для глухих детей
В 1852 году он нанимает квартиру на Петербургской стороне, в которой открывает небольшой пансион на 6 воспитанников. Пятеро из них, будучи сиротами или из очень бедных семей, обучаются бесплатно, и только за одного платят родители. Иван Карлович содержит приют на собственные средства, надо сказать, чрезвычайно ограниченные. Разумеется, он понимает, что при таком положении дел, когда под вопросом само существование училища, о развитии не может быть и речи.
Тогда он обращается к своему коллеге – директору Петербургского училища глухонемых и предлагает устроить при училище приготовительный пансион. Дети будут получать в нем начальное образование, а дальше перейдут в училище. Идея, на наш взгляд, просто блестящая. Но его просьбу отклоняют без объяснения причин.
Неудача не обескуражила Ивана Карловича. Он решает идти другим путем и подает прошение министру народного просвещения о дозволении открыть частное училище для глухонемых. После многочисленных проверок, знакомства с методами обучения в пансионе, проведения экзамена для воспитанников, следует вердикт: «Успешные результаты занятий Ивана Карловича дают ему полное и законное право открыть училище».
13 февраля 1853 года разрешение было получено. С формальной стороны Иван Карлович мог быть спокоен. Но совсем иначе обстояло дело со стороны материальной. Его средств решительно не хватало, особенно с тех пор, как он оставил службу, чтобы полностью посвятить себя педагогическому труду.
А это значит, что пора было обращаться за помощью к общественности. Разрешение на это в Петербургской управе он выхлопотал, но огорчений и унижений «при испрашивании пособий» пришлось испытать немало.
«Его любовь и преданность делу были настолько велики, что не поколебались они от унижений, ни от скупости «доброхотных дателей», ни от прямых отказов».
Вскоре нашлась поддержка в лице Павла Александровича Веймара, сына сенатора, который, будучи сам глухонемым, сочувствовал делу и принял на себя обязанности попечителя училища вместе с хлопотами по изысканию средств.
В заведение принимали детей всякого сословия и возраста. Обучение стоило 240 рублей в год «на полном содержании» и 120 рублей для «приходящих». Родители для полного содержания должны были предоставить еще железные кровати, белье, а также по чайной и столовой серебряной ложке или вместо этого деньгами по 30 рублей серебром. Для поступления требовались документы: метрическое свидетельство о рождении и крещении, и свидетельство о прививании оспы.
К 1859 году в училище обучались 11 детей. Чтобы привлечь внимание общественности, Иван Карлович проводил публичные экзамены. Именно эти экзамены, распубликованные в газетах, сделали заведение известным широкой публике и даже российскому двору.
Обеспечение устойчивости и мастштабирование
Дела шли вполне неплохо, но в 1860 году Иван Карлович решился на неожиданный шаг – перевезти училище в Москву.
Правда, неожиданным этот шаг мог показаться лишь постороннему человеку. Иван Карлович имел на это веские и понятные причины. Во-первых, в Москве такого училища не было, а потребность – была. Во-вторых, Москва удачней расположена, и велика вероятность того, что в Московское училище станут привозить детей из других губерний. Ну и главным образом, вела Ивана Карловича в Москву надежда на прославленную отзывчивость богатых москвичей, которые своими пожертвованиями могли бы способствовать развитию училища.
Заручившись одобрением правительства и разрешением московского генерал-губернатора П.А. Тучкова, Иван Карлович с пятью учениками, которых отпустили родители, в апреле 1860 года переезжает в Москву.
24 апреля в зале 4-й мужской гимназии, располагавшейся в доме Пашкова, воспитанники Ивана Карловича с успехом держат публичный экзамен в присутствии московских ученых, педагогов и медиков. Успехи превосходят ожидания комиссии. 24 апреля 1860 года официально считается днем открытия Арнольдовского училища глухонемых в Москве.
Обустройство и развитие училища в Москве
На переезд в Москву, наем квартиры и обустройство были затрачены последние средства Ивана Карловича. На помощь явился московский генерал-губернатор. Он пожертвовал 1000 рублей безвозвратно и 1000 взаймы и много сделал для того, чтобы о школе узнали москвичи. Сам Иван Карлович обратился с просьбой к дворянству и купечеству.
Московская публика сочувственно откликнулась на призыв и стала пополнять кассу школы регулярными пожертвованиями.
В 1863 году благотворители предложили Ивану Карловичу оставить себе заведование учебной частью, а для управления хозяйством и изыскания средств образовать комитет из нескольких лиц. Среди членов комитета был и Павел Михайлович Третьяков. Поддерживать училище он будет на протяжении 36 лет, до самой кончины.
С появлением комитета материальные средства училища заметно улучшились, а Иван Карлович смог с уверенностью смотреть в будущее и не страшиться за судьбу своего детища.
Результаты
В училище принимали детей 7–12 лет. Их обучение занимало 6–10 лет в зависимости от возраста и усвоения программы. Предметы преподавания как в обычной школе: Закон Божий, обучение устной речи, русский язык, история, география, арифметика, объяснительные беседы о предметах общежития, рисование, черчение.
Первые сотрудники Ивана Карловича были, как и он, глухонемые и при таком составе преподавателей в обучении преобладал мимический метод.
Кроме того, воспитанников учили шить, сапожничать, работать в типографии, столярной и переплетной мастерских. В мир они выходили, имея профессию и возможность обеспечить себе полноценную жизнь.
«Это заведение учреждено для воспитания глухонемых детей обоего пола и для призрения беднейших из них на суммы благотворителей. Цель воспитания состоит в том, чтобы дети эти по окончании курса выходили истинными христианами, усердными верноподданными, добрыми гражданами, понимающими правила общежития, понимая свои обязанности к ближним и к самому себе, могущими снискать честным трудом себе пропитание, не будучи в тягость обществу.
Содержание стола, одежда, обувь, белье и всё, относящееся к хозяйственной части, препоручено опытной экономке. Здоровый и веселый вид детей, опрятность во всем и чистота тела, одежды, белья лучше всего свидетельствуют о физическом их благополучии и достаточности хозяйственного присмотра.
Продовольствие состоит из сытных и здоровых блюд, из самой свежей провизии. Стол общий с содержателем, с учителями и с прочими лицами заведения». Из отчета учебного заведения И.К. Арнольда для глухонемых детей обоего пола в Москве за 1859–1860 годы.
Дальнейшее развитие
Иван Карлович Арнольд проработал в училище до осени 1865 года. К этому времени ему исполнилось 54. Начались проблемы со здоровьем. Комитет озаботился поисками человека, который мог бы стать его преемником.
Важно было и то, что мимический метод обучения постепенно признавался устаревшим. Постоянные наблюдения за ходом преподавания выяснили, что только слышащие и говорящие люди могут обучать глухонемых более эффективно и вести их к необходимым улучшениям. Новый директор должны был обладать специальной подготовкой и знать новейшие методы обучения глухонемых. Но еще до того, как такой человек был найден, осенью 1865 года Иван Карлович оставил должность и временно передал заведывание училищем П.А. Веймару.
Он еще несколько лет проживет в Москве, будет часто приходить в училище и интересоваться всеми деталями обучения. Видевшие его в то время воспитанники вспоминали, что несмотря на годы, а ему тогда было 60, он «был живым и энергичным человеком, так что нельзя было подумать, что здоровье его уже пошатнулось». Но однажды посещения прекратились.
В 1879 году Иван Карлович переехал в Петербург, до 1882 преподавал в Петербургском училище глухонемых, а затем окончательно оставил педагогическую деятельность «по преклонности лет и слабости здоровья» – у него был паралич ноги. Он жил под родственным попечением бывшей его воспитанницы Прасковьи Петровны Ермолаевой, «полным покоем, утешаясь сознанием пользы, принесенной им обездоленному человечеству». Из средств основанного им училища он получал пенсию, был награжден Орденом св. Станислава II степени, и орденом св. Анны III степени – по случаю 25-летия училища.
Его детище будет жить и развиваться. В 1867 году училище перевезут в новое здание на Донской улице, построенное на средства Третьякова. Училище станет называться Арнольдо-Третьяковским. После революции его переименуют в Московский институт глухонемых. В годы войны институт эвакуируют в Пензенскую область и в 1943 он вернется уже в другое здание. С 1943 года институт преобразовали в школу-интернат для глухонемых детей. А сегодня в Москве есть несколько образовательных учреждений, для детей с нарушениями слуха.
Иван Карлович Арнольд умер 26 апреля 1891 года. Как рассказывала его попечительница, он желал быть погребенным в подмосковном селе Петровском-Лобанове, где в 1867 году был миропомазан в православие. Но его последняя воля не была исполнена: прах его покоится в Петербурге, на Смоленском кладбище Васильевского острова. Но если представить, что его последним желанием было процветание его дела, то можно с уверенностью сказать: оно сбылось. Его начинание живет в современных образовательных учреждениях и некоммерческих организациях, помогающих людям с нарушениями слуха.
Истории Анны Адлер и Ивана Арнольда наглядно показывают, что успешный социальный проект в XIX веке, как и сегодня, требовал не только сердца, но и головы: стратегического видения, умения привлекать ресурсы, гибкости и готовности лично заниматься всеми вопросами. Наш следующий герой применял этот же проектный подход в самой сложной и мрачной теме империи.
Проект «Гуманизация системы этапирования и содержания ссыльных заключенных»
Цель. добиться устойчивых изменений в условиях содержания и этапирования ссыльных и заключенных через отмену бесчеловечных практик, внедрение новых стандартов обращения и улучшение быта и медицинского обслуживания.
Целевая аудитория: ссыльные и заключенные и члены их семей, чиновники и служащие пенитенциарной системы.
Проблематика и социальная значимость. В 1817 году Россию посетил член Лондонского общества попечения тюрем Вальтер Венинг. Ему было разрешено ознакомиться с состоянием московской, тверской и петербургской тюрем. Картины русского тюремного быта, красноречиво им описанные, произвели неизгладимое впечатление на императора Александра I.
«Тюрьмы Петербурга — мрачные, сырые комнаты со сводами, почти совершенно лишенные чистого воздуха, очень часто с земляным или гнилым деревянным полом, ниже уровня земли. Свет проникает в них сквозь узкие, наравне с поверхностью почвы, покрытые грязью и плесенью и никогда не отворяющиеся окна, если же стекло в оконной раме случайно выбито, оно по годам не вставляется и чрез него вторгаются непогода и мороз, а иногда стекает и уличная грязь. Нет ни отхожих мест, ни устройств для умывания лица и рук, ни кроватей, ни даже нар. Все спят вповалку на полу, подстилая свои кишащие насекомыми лохмотья, и везде ставится на ночь традиционная «параша». Эти помещения битком набиты народом. В двух обыкновенного размера комнатах тюрьмы при управе благочиния содержится 100 человек, так что только небольшая их часть, после понятных ссор и пререканий, может ночью прилечь в невообразимой тесноте».
Подводя итог, Венинг писал: «Невозможно без отвращения даже и помыслить о скверных следствиях таких непристойных учреждений: здоровье и нравственность равно должны гибнуть здесь, как ни кратко будет время заточения…»
Ознакомившись с содержанием доклада, император принял предложенный Венингом проект образования в России Попечительного о тюрьмах общества, и 19 июля 1819 года такое общество было учреждено.
А 29 декабря 1828 года князь Д.В. Голицын торжественно открыл комитет общества в Москве. Произнося свою речь, он высказал надежду:
«…Может быть, мы будем столько счастливы, что найдем между заключенными в тюрьмах и таких, которые оправдают нашим попечением об них ту великую истину, что и злейшие из преступников никогда не безнадежны к исправлению».
Дело оставалось за малым. Найти людей, готовых выполнять написанные на бумаге задачи – на земле, своими руками и силами. И главный такой человек нашелся.
И снова немного предыстории
Фёдор Петрович (Фридрих Иосиф) Гааз родился 24 августа 1780 года близ Кельна. Окончил курс медицинских наук в Вене, где специализировался на глазных болезнях. Как-то ему пришлось лечить русского вельможу Репнина. Лечение было настолько успешным, что благодарный пациент уговорил молодого врача ехать с ним в Россию.
В 1802 году 22-летний Гааз поселился в Москве, занялся частной практикой и быстро заработал себе имя. Его приглашали на консультации, ему были открыты московские больницы и богоугодные заведения. Он, находя там больных, «страждущих глазами», безвозмездно их лечил.
Дело шло настолько успешно, что на пятом году жизни Гааза в Москве контора Павловской больницы получила приказ следующего содержания.
«…По отличному одобрению знания и искусства доктора медицины Гааза, как в лечении разных болезней, так и в операциях, Ее Императорское Величество Мария Федоровна находит его достойным быть определенным в Павловской больнице над медицинской частью главным доктором…»
Простили ему даже незнание русского языка, который он, впрочем, позже с успехом выучил.
Гааз стал одним из ведущих врачей Москвы. И тут-то на него и обратил внимание московский генерал-губернатор князь Голицын. Поводом стала известная в России болезнь… правда, не глазная.
В следствие вопиющих злоупотреблений был отстранен от должности московский штадт-физик (руководитель городской медицинской службы). Генерал-губернатору было поручено найти на эту должность «достойного». Голицын обратился к Гаазу. Тот долго отказывался, но в августе 1825 года согласился.
Здесь и случилось его первое столкновение с «мертвящею апатией, которую (он) встретил в своих сослуживцах по медицинской конторе».
Оно и понятно. Живое отношение Гааза к задачам медицинской администрации неприятно тревожило ее спокойствие. Пошли пререкания, жалобы, доносы. Гааза выставляли неспокойным, неуживчивым человеком, утруждающим начальство разными «вздорными проектами». Забегая вперед, скажем, что такое мнение будет сопровождать все его начинания, в том числе и в сфере тюремных преобразований. Ему пеняли за иностранное происхождение и за то, что за ним не было долгих лет «хождения в присутствие».
Спустя год работы Гааз был вынужден признать, что не в силах ничего сделать с бюрократической рутиной и недоброжелательством.
Оставив контору, он вернулся к частной практике и общественной деятельности на медицинском поприще. В конце 1826 года московский комендант доносил, что «разразившаяся с чрезвычайной силой в московском отделении для кантонистов эпидемическая глазная болезнь прекращена лишь благодаря энергии и знаниям доктора Гааза».
Тем временем, ему исполнилось 47 лет.
«Он постоянно носил костюм своих молодых лет, напоминавший прошлое столетие,- фрак, белое жабо и манжеты, короткие, до колен, панталоны, черные шелковые чулки, башмаки с пряжками, пудрил волосы и собирал их, сначала сзади в широкую косу с черным бантом, а затем, начав сильно терять волосы, стал носить небольшой рыжеватый парик; ездил, по тогдашней моде, цугом, в карете, на четырех белых лошадях. Обладая в Москве домом и подмосковным имением в селе Тишках, где он устроил суконную фабрику, Гааз вел жизнь серьезного, обеспеченного и пользующегося общественным уважением человека».
К этому человеку в 1830 году и обратился князь Голицын, набирая первый состав московского Попечительного о тюрьмах комитета. Гааз ответил на приглашение горячим согласием:
«Я понял полностью и окончательно, что мое призвание — быть членом тюремного комитета».
Главным местом приложения его усилий должна была стать московская пересыльная тюрьма.
Московская пересыльная тюрьма на Воробьевых горах
12 октября 1817 года, в 5-летнюю годовщину ухода французов из Москвы, в присутствии Александра I на Воробьевых горах, между Смоленской и Калужской дорогами, был официально заложен храм Христа Спасителя по проекту архитектора Витберга. Храм должен быть стать поистине грандиозным сооружением своего времени. Начинаясь колоннадами от реки, он образовывал нечто вроде полутемной гробницы, хранящей останки героев 1812 года, затем переходил в светлый и богато украшенный храм жизни, а от него – в храм духа, увенчанный куполом.
Однако масштаб злоупотреблений и хищений при строительстве оказался не менее грандиозным, чем сам проект. В 1827 году работы пришлось остановить, Витберг и руководители строительства были отданы под суд. А храм позже возник на нынешнем месте. От обширного строительства остались многочисленные постройки, частично возведенные стены, мастерские, казармы для рабочих, кузницы. Применением им нашлось. Так, вместо храма, зачинатель которого, к слову, был признан виновным и сослан в Вятку, на Воробьевых горах возникла пересыльная тюрьма.
Через московскую пересыльную тюрьму шли в Сибирь арестанты из 24 губерний. В 30-х и 40-х годах их никогда не было менее 6000 человек в год. В некоторые годы под влиянием «особых временных обстоятельств» количество их увеличивалось.
Так, в 1833 году пересылаемых было 18 147 человек, из которых арестантов 11 149 (мужчин — 10 423, женщин — 726) и пересылаемых не в роде арестантов — 6998 (мужчин — 6971, женщин — 27). С 1827 года по 1846 год в одну Сибирь из России препровождено через Москву 159 755 человек, не считая детей, следовавших за родителями.
Именно эта тюрьма и стала главным проектом жизни «друга несчастных» – доктора Гааза.
Реализация проекта и мероприятия
Отмена препровождения ссыльных на пруте
Из всего многообразия проблем, которые поразили Гааза при вступлении в должность, первой был прут.
«…нанизанные на прут, стесненные во всех своих движениях и естественных потребностях, претерпевали в пути всевозможные муки и были лишены всякого отдыха при остановке на полуэтапах вследствие лишения единственного утешения узника — спокойного сна».
Гааз тотчас забил тревогу, начав против «сего образа пересылки… который превосходит самую меру возможного терпения» настоящую войну. Князь Голицын, разумеется, подержал. Оставалось лишь получить необходимые одобрения от министра внутренних дел. И тут всё пошло по уже печально известному Гаазу сценарию.
Сообщение московского генерал-губернатора оскорбило сразу «несколько самолюбий». Оскорбился министр Закревский, сочтя, что князь указывает ему на непорядки по вопросам, не имеющий прямого отношения к Москве. Возмутился военный министр граф Чернышев, которому не по душе сам князь Голицын. Принял идею враждебно генерал Капцевич, командовавший корпусом внутренней стражи и с подозрением относившийся к деятельности тюремных комитетов.
Но и полностью проигнорировать ее, учитывая политический вес Голицына, тоже не представлялось возможным. Тогда на помощь пришел надежный бюрократический инструмент: если дело невозможно решить, но и не решать невозможно, его нужно затянуть. Начались бесконечные переписки между ведомствами. Не получив какого-либо решения в течение года, князь Голицын вновь выступил против прута в особой записке, поднесенной им уже самому императору.
Если это и возымело эффект, то совсем не тот, на который рассчитывали просившие. Неподвижный прут заменили подвижной цепью с наручниками. «Орудие пытки» изменило лишь свое имя и в 1832 году цепи были введены в повсеместное употребление. Вопрос на общем уровне был похоронен. Но в Москве Гааз продолжал гнуть свою линию.
Еще в 1829 году, понимая, что перепискам может не быть конца, он принялся за опыты по созданию такого способа пересылки, который позволил бы освободить арестантам и ссыльным руки. После ряда опытов удалось изготовить кандалы с цепью длиною в аршин (70 см) и весом три фунта (1,3 кг), почти в два раза легче, чем обычные. В кандалах, которые затем получили название «гаазовских» можно было пройти большее расстояние, не уставая и поддев их к поясу.
Когда кандалы были готовы и испытаны Гаазом на себе, он представил их комитету. И теперь уже князь Голицын решил не стесняться петербургскими проволочками у себя в Москве. И так, без шума и переписок прут в Москве оказался фактически отменен.
Реализацию своей идеи Гааз контролировал лично. Целые дни он проводил на Воробьевых горах, наблюдая за тем, как пересыльных снимают с прута и цепи и перековывают в его кандалы.
Недостаток средств на их производство он компенсировал из своего кармана, пока имел хоть какие-нибудь деньги, а затем – приношениями благотворителей, которые не в силах были отказать ему, никогда ничего не просившему для себя. Но об этом позже. А пока он принимается за следующий «проект».
Обивка наручней кожей
Сознание того, что до прихода партий в Москву и в тех, которые не проходят чрез Москву, прут и цепь продолжают применяться, мучило его. Пересыльные рассказывали:
«Летом цепь суставы ломает, зимой от нее все кости ноют; в нашей партии цепь настыла, холоднее самого мороза стала и чего-чего мы на переходе не напринимались! Мозг в костях, кажись, замерзать стал, таково было маятно и больно, и не в людскую силу, и не в лошадиную!»
Единственным способ предотвратить мучения – обшить наручни кожей. Он представляет проект князю Голицыну, а тот несет его наверх. Это предложение тоже встретило глухое сопротивление со стороны начальства. Им отвечали, что из наручников, обтянутых кожей, легче вынуть руку, а значит, сбежать. Но Гааз не унимался.
В комитет поступил список арестантов с отмороженными руками. Доклад настолько взволновал Голицына, что он немедленно и в самой настойчивой форме рапортовал о необходимости осуществить мысль «затейливого доктора». На этот раз случилось чудо, и в том же 1826 году последовал указ о повсеместном в России обшитии гаек у цепей кожей. Маленькая, но значительная для пересыльных победа, была одержана.
Отмена общего бритья головы
Во избежание побегов и для облегчения поимки сбежавших, пересылаемым по этапу обривали половину головы. Гааз обратил внимание на то, что делается это без разбора: и каторжным, и оправданным по суду водворяемым на родину, и просрочившим паспорт, и высылаемым из столицы за нищенство.
Он ярко и образно описал все эти случаи и просил комитет добиваться отмены бритья для не лишенных всех прав. И снова успех. С марта 1846 года бритье головы применялось лишь к каторжным.
Организация оказания медицинской помощи пересылаемым
Не менее хождения на пруте, Гааза поражало отношение к физическому состоянию и душевным недугам пересылаемых. Они, по его мнению, оставались без какого-либо внимания.
Отправляется с партией старик с отмороженной ногой, от которой отвалились пальцы; идет вместе со всеми мужчина, зараженный венерическою болезнью – и таких примеров Гааз видел множество. Он умолял, взывал, настаивал.
«Все беды, которые будет распространять сей жалкий больной, будут вписаны на счет московского Попечительного о тюрьмах общества — в книгу, по коей будет судиться мир!»
Князь Голицын удовлетворил его просьбу, назначив ответственным за медицинское освидетельствование арестантов. Отныне ему подчинялись и полицейские врачи.
Гаазу открылось обширное поприще. В инструкции, которую он составил для врачей пересыльной тюрьмы, среди прочего, говорилось:
«Необходимо… надеяться, что врач при попечении о здоровье ссыльных в Москве…будет поступать так, чтобы по крайней мере никто из страждущих ссыльных не оставлял Москвы, не нашедши в оной помощи и утешений, каких он имеет право ожидать и по своей болезни, и по лежащему на тюремном комитете долгу, и по мнению, которое русский человек привык иметь о великодушии и благотворительности матушки-Москвы».
Ссыльные приходили в Москву по субботам и через 2-3 дня после составления списков, получения одежды и обуви, этап отправлялся дальше. Гааз настоял на том, чтобы период пребывания в Москве увеличили до недели. Его требование было удовлетворены в начале 1830 года.
Каждую партию Гааз посещал не менее четырех раз: сразу по приходу, в середине недели, в субботу накануне отправления и в воскресенье пред самым отправлением. Захворавших, неокрепших, слабых для тяжкого и длительного перехода, смертельно тосковавших, «распрощавшихся с отцом, с матерью, со всем своим племенем», он оставлял в Москве как подлежащих врачебному попечению на неделю, две, а иногда и дольше.
В 1832 году по его ходатайству комитет изыскал средства для устройства отделения тюремной больницы на Воробьевых горах на 120 кроватей, и оно поступило в непосредственное заведование Гааза.
По его просьбе князь Голицын предписал городничему города Богородска доносить, здоровы ли дошедшие из Москвы пересыльные и не обнаружено ли у кого-либо из них болезни, требующей возвращения в Москву для лечения.
Нужно ли говорить, что эти распоряжения вызывали массу нареканий. К генерал-губернатору и в комитет с разных сторон стекались жалобы на произвольные действия доктора. Главная претензия заключалась в том, что он без достаточных причин задерживает пересыльных в Москве под видом больных.
Негодующий генерал Капцевич, писал: «Он не только бесполезен, но даже вреден, возбуждая своею неуместною филантропией развращенных арестантов к ропоту…»
Избыточность действий Гааза подтвердил и штаб-лекарь Гофман. Так, из партии, где Гааз оставил на лечение 50 человек, Гофман насчитал лишь 11 тяжелобольных.
Голицын потребовал объяснений. И Гааз признал: виновен! Да, он задерживал не одних только тяжко больных!
Да, оставил на неделю ссыльного, дожидавшегося жену, которая родила в дороге и отстала.
Да, дозволил трем арестантам, шедшим на каторгу, один из которых заболел, дождаться жен, дочерей и сестер, пришедших с ними проститься. И «встречи сих людей нельзя было видеть без соболезнования».
Да, он оставил 19-летнего Степанова на две недели, потому что сопровождавшая его старуха-мать в следствие тяжелой усталости, не могла продолжать путь.
И да! Он дважды оставлял арестанта Гарфункеля, который уверял, что за ним идет жена. И жена действительно пришла, но уже через два дня после его ухода.
«В чем вред моих действий? В том ли, что некоторые из оставленных арестантов умерли в тюремной больнице, а не в дороге? Что здоровье других сохранено? Что душевные недуги некоторых по возможности исправлены? Арестанты выходят из Москвы, не слыша говоримого в других местах: «Идите дальше, там можете просить». Материнское попечение о них может отогреть их оледеневшее сердце и вызвать в них теплую признательность!»
Гаазу пришлось оставить должность секретаря комитета, но самого страшного не случилось — его права по пересыльной тюрьме не были ограничены.
Новая волна недовольства обрушилась на него в 1839 году, когда тяжело болеющий князь Голицын оставил службу. Исполняющий его обязанности комендант Стааль вновь потребовал ограничить деятельность Гааза:
«…Признавая при этом его самоотвержение, но удерживая мысль, что и в самом добре излишество вредно, если оно останавливает ход дел, законом учрежденный».
В этом же году Гааза отстранили от заведования освидетельствованием пересыльных.
Это распоряжение до крайности оскорбило уже пожилого доктора. Он пишет многочисленные письма, разъясняет, умоляет.
«Я не раз высказывал в комитете уверенность, что и другие его члены, если захотят, лучше выполнят мое дело…Теперь же никто не занял моего места в пересыльной тюрьме и вот уже четыре недели никто не посетил ссылаемых!»
«Сегодня исполнилось десять лет со дня открытия в Москве тюремного комитета; мне хочется сей день…провести в глубоком трауре. Это самый печальный день, который имел я во все время существования комитета, видя нарушение достигнутого десятилетними трудами облегчения вверенных нам людей».
Не дождавшись восстановления своих прав, Гааз не сложил, однако, оружия. Он считался директором тюремного комитета и держался за это звание. Он продолжал ездить в пересыльную тюрьму и на этап, просил, заступался, даже несмотря на угрозы удалить его силой.
В конце концов от него устали, махнули рукой, и Гааз постепенно снова стал распоряжаться в любимой им сфере. «У Гааза нет отказа», — говорили о нем арестанты.
Улучшение условий содержания заключенных в Московском губернском замке
Деятельность его распространялась не только на пересыльную тюрьму. Много и плодотворно работал он и в московском губернском замке, который застал в ужасном состоянии.
В 1832 году он собирает пожертвования, добавляет свои деньги и затевает ремонт. Сам ездит на постройку, контролирует рабочих, ползает по лесам, рисует, расчерчивает, спорит – и тюремный замок постепенно принимает опрятный вид.
При тюрьме он устраивает мастерские: переплетную, столярную, сапожную и портняжную. В них работают арестанты. При его попечительстве там же появляется школа для арестантских детей. Забота о детях – еще одна его любимая тема. То он хлопочет о том, чтобы богатая купчиха взяла на воспитание ребенка, то просит следить за уже отданными детьми, то помогает деньгами и советами женам, идущим с детьми за мужьями.
Организация доступного чтения
Заботы его распространялись не только на потребности физические, но и душевные.
«Нужно видеть то усердие, с которым люди сии книги просят, ту радость, с которой они их получают, и то услаждение, с которым они их читают», — писал он в комитет, испрашивая пособия на книги для арестантов.
В 1841 году он издает за свой счет книжечку огромным количеством экземпляров. Называлась она «А Б В христианского благонравия. Об оставлении бранных и укоризненных слов и вообще неприличных насчет ближнего выражений или о начатках любви к ближнему». Эту книжку он привозил с собой в пересыльную тюрьму и раздавал всем уходившим из Москвы арестантам. Чтобы она не затерялась в пути и не стесняла их, для книг шили сумочки, которые вешали на шнурке на грудь.
«Умоляю вас, братья, вразумляйте беспорядочных, утешайте малодушных, поддерживайте слабых, терпеливы будьте ко всем», – наставлял он со страниц книги.
Недоброжелатели этого «проекта» считали, что что раздача каких бы то ни было книг арестантам излишня, а книги попадают в недостойные руки. Гааз же, несмотря ни на что, продолжал снабжать арестантов книгами.
Деятельность Гааза распространялась на все сферы жизни заключенных и ссыльных. Он просит комитет дозволить лишние свидания с родными, доставляет в Сибирь ссыльным письма, газеты и вещи, сведения по их делам и ходатайствам, требует у комитета денег для помощи семействам арестантов; помогает освобождаемым, хлопочет о невинно осужденных. Всего не перечислить.
Он раздражал тюремное начальство, чиновников. Его боготворили арестанты. Приходивших в Москву мысль о встрече с ним ободряла. Уходивших – согревала во время долгого и тяжелого пути.
Между тем, время шло, исчезли его белые лошади и карета, был продан дом в Москве и именье с доходной суконной фабрикой, обветшал костюм. Все его средства уходили на «его несчастных» и из богача он сделался одиноким бедняком.
Его часто видели бредущим вместе с очередной партией, нередко много верст. Он беседовал со ссыльными, пререкался с начальством. Общительный со «своими», он не любил большого общества и бывал в нем молчалив. В частной беседе нередко, усевшись в кресло, устремлял куда-то задумчивый взор и подолгу рассказывал о «них».
В августе 1853 года Фёдор Петрович внезапно заболел. Почувствовал себя очень плохо, приказал вынести себя в большую комнату, открыть входные двери и допускать всех, кто желал его видеть и проститься с ним. Его не стало 16 августа 1853 года. На похороны пришли более 20 тысяч человек. Городские власти боялись давки и беспорядков. Но огромная толпа двигалась тихо и чинно, провожая «друга человечества».
После него осталось несколько рублей денег, очень плохая мебель, немного ветхой одежды, любимые книги и несколько астрономических инструментов. А еще те реформы и изменения, которые все-таки удалось «протащить», выпросить, вымолить, вытребовать.
Осталась и его слова о том, что любому цивилизованному обществу «необходимо справедливое, без напрасной жестокости, отношение к виновному, деятельное сострадание к несчастному и призрение больного». Мысль, не теряющая актуальности и по сей день.
Интересно, что молодое поколение уже через несколько лет с удивлением спрашивало: «Гааз? Кто это?» Вернул современникам память о нем юрист, государственный и общественный деятель А.Ф. Кони. В предисловии к его биографии он писал:
«Память о людях, подобных ему, должна быть поддерживаема, как светильник, льющий кроткий примирительный свет. В этой памяти – единственная награда бескорыстного святого труда таких людей, в ее живучести – утешение для тех, на кого могут нападать минуты неверия в возможность добра и справедливости на земле».
Вспомнить этих людей и их истории представляется нам полезным и сегодня. Для чего? Чтобы знать, как это было, чем жила наша страна, и чтобы говоря о достижениях уже современных НКО, понимать, что за каждым большим проектом стоит большой проектный менеджер.
Медиапроект «Предшественники современных НКО-Профи» выпущен Агентством социальной информации при поддержке Благотворительного фонда Владимира Потанина по проекту «НКО-профи». Автор статей — Елена Носова / АСИ.
Медиапроект включает восемь обзорных статей о людях и профессиях дореволюционной благотворительности: казначеи, фандрайзеры, руководители обществ, проектные менеджеры, продюсеры социальных инициатив, сёстры милосердия и те, кто писал о социальных проблемах. Это не архивные справки, а живые портреты — как тогда считали деньги, собирали средства, выстраивали помощь и рассказывали о ней. А как это происходит теперь, читайте по ссылке.
Список литературы
- Сизова А.И. Анна Александровна Адлер – М.: 1996
- Томкеев Е.Ф. Очерк развития Московского городского Арнольдо-Третьяковского училища глухонемых и его современное положение – М.: 1903
- Долгов Д.В. Из истории Московского Арнольдо-Третьяковского училища глухонемых (1853–1917) – М.: 2016
Гониггендлер К.М. Друг человечества, Фёдор Петрович Гааз. Биографический очерк – Харьков: 1901: https://rusneb.ru/catalog/000199_000009_003696386/?ysclid=mr275o8x3h785683493
Кони А.Ф. Фёдор Петрович Гааз. Биографический очерк с портретом – М.: 1914: https://rusneb.ru/catalog/000200_000018_v19_rc_1974159/?ysclid=mr278hu4eb236465654
